Николай Палькин о своём песенном творчестве

  • Чудится, поют вдали березы,
  • Берега поют, и в поле рожь.
  • Даже если вовсе безголосый,
  • Все равно на Волге запоешь.

 

 

 

 

 

 

 

К этому разговору приступаю с волнением и даже с некоторой тревогой, ибо песня для меня нечто большее, чем просто музыка и слова. Песня – моя радость, моя боль, мои бессонные ночи, и я не могу говорить о ней без той внутренней дрожи, с которой говорят о самом заветном и дорогом. В жизни нашего народа песня стала особым явлением, о чем много пишут и спорят. В песне видят средство познания духовной жизни, средство борьбы за сердца и души людей, и относиться к ней хладнокровно могут только духовно ущербные люди.

 

Впрочем, благоговейное отношение к песне сложилось давно, еще при наших прапрадедах, и бытовало оно тогда в еще более сильных и менее формальных выражениях. Кто не знает гоголевской фразы о том, что песня – это «народная история, живая, яркая, исполненная красок, истины, обнажающая всю жизнь народа». Не грех повторить бунинские сравнения красоты народной песни с красотой весенних зорь, зеленого леса, широкой степи. Тысячу раз прав тот, кто однажды в порыве горячей любви к ней назвал песню чудом, от которого никому никакого убытка, но великая прибыль душе. Словом, песня – это то, без чего невозможно представить жизнь народа, как невозможно представить нашу землю без лесов и полей, весенних рассветов и зимних сумерек, майских яблонь и летних гроз. Быть причастным к рождению этого чуда – великое счастье.

 

Какие песни отбирает народ на вечное хранение? Что входит в сокровищницу его духовной жизни? Какие песни глубоко западают в его душу?

 

Давайте внимательно прислушаемся к пению, и мы, может быть, ответим на поставленные вопросы. Но слушать мы будем не тех исполнителей из нынешних, плодящихся, как грибы, ансамблей и становящихся рабами своих супермодных репертуаров, и не тех молодых людей, кои, одурманенные никотинно-алкогольной отравой, орут в подворотнях под гитару, и не тех крикливых, истеричных телепевиц, чьи ужимки и прыжки оскорбительны не только для глаза, но и для души. Нет, мы послушаем тех, кто далек от позы и от моды и поет для себя, как повелело сердце, в минуты спокойного отдыха и душевной сосредоточенности.

 

Представьте себе вечер на Волге, теплоход, идущий вниз на Астрахань. Часа три тому позади остался Саратов, справа по борту высится легендарный сорокаметровый утес Стеньки Разина. Пассажиры высыпали на палубу и молча провожают взглядом высоченные кручи, над которыми собираются заночевать низкие облака, и рыбацкий костер, зажженный в ущелье у подножия горы. Смотришь на крутой берег – и в тебе родятся думы под стать этим кручам, этому волжскому простору, этому одинокому костру, мелькнувшему, как тайна. Так вот он какой – утес знаменитого атамана! Так вот куда взбирался Разин, в гордом одиночестве всматривался в заволжские дали и в будущее своей вольницы! И на сердце закипают, как перекатная волна, слова песни, сочиненной в прошлом веке студентом Алексеем Навроцким: «Есть на Волге утес, диким мохом оброс...»

 

Нашлись и голоса, и взяли песню, как человека под руки, и повели ее по вечереющей Волге, а тут и баян вздохнул, и вот уже хор сначала нестройно, как бы пробуя себя, затем все слитней и мощнее понес над водой чувства, владевшие всеми, кто пел и слушал. И никто певцов не собирал специально и не наставлял, руководителем стала любовь к Волге, к родной земле, по которой провел когда-то свою вольницу казачий атаман. И пели эту песню не праздные люди, а те рабочие и служащие из города Куйбышева, что лишь на короткий срок оторвались от своих повседневных дел и решили провести свой отпуск на теплоходе, чтобы еще раз во всей широте и многообразии увидеть волжскую былинную красоту.

 

Здесь, «пониже города Саратова... повыше города Камышина», на открытом ветру, пахнущем глубокой водой и бескрайней степью, песня звучала по-особому. Казалось, здесь она родилась и будет жить вечно, как эти крутые берега.

Песня об утесе Стеньки Разина была первой в этот вечер, а вслед за ней звучали и звучали с тем же раздумьем о жизни, о судьбе «Подмосковные вечера», «Каким ты был, таким остался», «Степь да степь кругом», «Огней так много золотых на улицах Саратова», «Бьется в тесной печурке огонь». Звучали песни разные: старые и новые, веселые и грустные, патриотические и шуточные, но не было ни одной, построенной на словесном кривлянье и музыкальном произволе, то есть тех поделок, которые, как всякая серость и безвкусица, весьма и весьма живучи и обладают поразительной способностью претендовать на повышенное внимание.

 

Для себя я делю песни на те, которые держатся на слуху, и те, которые находятся на духу, то есть на душе. Первые в одно ухо влетают, в другое вылетают, «умирают, не успев родиться, отцветают, не успев зацвесть». Но поскольку люди, страдающие безвкусицей, а то и просто недобросовестные повторяют подобные, извините, песни изо дня в день и пропагандируют их с колоссальной настойчивостью, то они, эти так называемые песни, действительно какое-то время держатся на слуху, как репьи на одежде. Благо, что и от репьев можно очиститься, хотя иметь с ними дело неприятно.

 

При внимательном рассмотрении такие сочинения противоречат золотому народному правилу: «Из песни слова не выкинешь». Из них не то что слово, все можно выкинуть, и при этом никто и ничто не пострадает, «репьев» только меньше станет.

Песни второго вида, песни, надолго западающие в душу, это по преимуществу произведения искусства, отличающиеся глубиной содержания и подлинной музыкальной красотой. Они волнуют нас, как сама живая жизнь, и потому долговечны.

 

Во всяком случае, этот импровизированный концерт, возникший в один из августовских вечеров 1980 года на борту теплохода «Денис Давыдов», еще раз убедил меня в том, что наш народ бережет в своей душе прежде всего те песни, которые так или иначе выражают его историю, его судьбу и раскрывают нетленную красоту самой души народной.

 

Я приступил к разговору о песне не только из-за великой любви к ней, но еще из твердого желания попытаться ответить на постоянно повторяющийся в читательских аудиториях вопрос: «Как рождается песня?» Каждого, кто дочитает эту статью, я прошу не искать в ней и намека на какое-нибудь литературоведческое открытие или на какие-нибудь рецепты по созданию песен. Все, что я успел сказать и еще скажу, основано на моих собственных наблюдениях за жизнью песни и на моем более чем скромном участии в работе над ней.

 

 

«Последнее письмо»

 

В один из осенних дней 1954 года «Комсомольская правда» напечатала подборку из тринадцати моих стихотворений (счастливое число «тринадцать»!), а неделю спустя в Вешняки, в Центральную комсомольскую школу при ЦК ВЛКСМ, где я тогда учился, пришло письмо от неизвестного мне Александра Ивановича Живцова. Автор письма сообщал о том, что положил на музыку стихотворение «Последнее письмо», напечатанное в «Комсомолке», и просил приехать в Москву на Неглинную, 14. Оказалось, что по указанному адресу размещается Музгиз, а сам Александр Иванович является главным редактором ведущего музыкального издательства.

 

Делая вид, будто он не замечает моего смущения, Александр Иванович усадил меня на стул в своем рабочем кабинете, сам сел за пианино, и я словно воспарил на крыльях, узнавая и не узнавая собственные стихи, соединенные с незнакомой мелодией:

 

  • Больше ты от меня не получишь
  • Ни открытки и ни письма.
  • Чем так мучиться, знаешь, лучше
  • Я приеду к тебе сама.

 

Композитор негромко пел, а я все никак не мог прийти в себя от свершившегося чуда: написанные мной стихи вдруг обрели иную форму, иную окраску, иное звучание, они стали песней, и для меня это было открытием удивительным и радостным.

 

Впереди меня ждал еще один сюрприз. Оказывается, Александр Иванович написал музыку и на другое стихотворение из той же подборки – «Не зови меня спать, перепелка». Во второй мелодии, как и в первой, было тоже нечто светлое, нежное, я бы сказал, акварельное. Обе песни мне понравились, и я, уходя от композитора, уносил не только чувство глубочайшей благодарности к нему, но и вдруг зародившееся чувство уважения к себе. Вон, оказывается, что – я могу сочинять песни!

 

Не успел пережить одну радость, как в душе вспыхнула другая. В Вешняки приехала девушка из хора имени Пятницкого и сказала, что меня желает видеть сам Владимир Григорьевич Захаров. Нетрудно представить, что я при этом перечувствовал. Композитор Захаров! Для кого-то это имя было обычным, для меня же, благоговеющего перед песней, в нем заключался целый неразгаданный мир. Вспомнились весенние вечера из школьного детства с первой зеленой травкой, с шумными играми в лапту и городки и с неизменной чарующей песней:

 

  • На закате ходит парень
  • Возле дома моего,
  • Поморгает мне глазами
  • И не скажет ничего.
  • И кто его знает,
  • Чего он моргает...

 

В те далекие годы в каждом доме на самом почетном месте находились пластинки с записями и других песен Захарова: «Дайте в руки мне гармонь», «Зелеными просторами», «Провожанье»... Со сменой исторических событий менялись и песни Захарова, но главное в них – красота души народной – оставалось неизменным. Она, эта нетленная красота, с большой художественной силой отразилась и в эпической «Ой туманы мои, растуманы».

 

И вот автор этих великолепных, поистине народных песен, чародей, выдающийся советский композитор изъявил желание меня видеть. Неожиданность была полнейшая. Смущало меня и то, что рядом с именем Владимира Захарова тогда светилось имя Михаила Исаковского. Их содружество оказалось исключительно плодотворным. По-настоящему народная поэзия Исаковского явилась органической основой творческих удач композитора. Оба они, Исаковский и Захаров, вышли на поле духовной жизни народа и щедро, как истовые сеятели, сеяли «разумное, доброе, вечное». Мне, как я догадывался, предстояло приблизиться к этому полю и бросить в почву свое семечко, и я волновался чрезвычайно.

 

Но при всех переживаниях приглашение Захарова было подарком судьбы, оно окрыляло. Не помню, как после занятий сначала на электричке, затем поездом метро домчался до того известного всем москвичам здания, где находится Концертный зал имени Чайковского, поднялся на шестой этаж и оказался в рабочем кабинете прославленного композитора. От волнения я чуть язык не проглотил. В кабинете кроме Захарова была знаменитая постановщица народных танцев Татьяна Алексеевна Устинова, находились там же племянник М. Е. Пятницкого, прекрасный знаток народной песни Петр Михайлович Казьмин и руководитель оркестра народных инструментов хора Василий Васильевич Хватов, но я разглядел их потом, а в ту минуту они были все как бы на одно лицо, и только Владимир Григорьевич сразу же запомнился своей строгой улыбкой и чуть хрипловатым голосом.

 

– Хору нужно многое, – заговорил он, обращаясь ко мне как к равному, – сатира, шутка, лирика. Пишите веселое и грустное. Наша молодежь и грустить умеет. – Он немного подумал и живо предложил: – Не поработаете ли для хора? У вас должно получиться. Носят нам стихи многие, но это не то. Попробуйте. А для начала у нас с вами уже есть песня. Вернее, будет. Мне очень понравилось «Последнее письмо», и я напишу на эти стихи музыку.

 

В ночь под Новый 1955 год солистка Всесоюзного радио Александра Яко-венко впервые исполнила песню «Последнее письмо», написанную Живцовым. Несколько позже зазвучала и песня Захарова, но уже под названием «Нелегко в разлуке». Если один композитор придал стихам некое романсовое звучание, то другой выдержал мелодию в духе народной песни.

 

Мне, признаться, дороги оба варианта. Оба они – начало моего пути в песне. Но самое дорогое – это то, что песня оказалась созвучной настроению молодежи, едущей на освоение целинных и залежных земель. Ведь по содержанию песня представляла собою письмо девушки на целину. Нежная и вместе с тем лукавая концовка:

 

  • Больше ты от меня не получишь
  • Ни открытки и ни письма.
  • Чем так мучиться, знаешь, лучше
  • Я приеду к тебе сама, —

 

пришлась по душе многим и вызвала у людей добрую улыбку.

 

С того памятного дня, вернее, вечера, когда «Последнее письмо» впервые прозвучало по радио, прошло полвека. В ночь под Новый, 2005 год, песне исполняется ровно 50 лет. Юбилей! Конечно, я отмечу его, как мог бы отмечать юбилей старого верного друга.

 

«Ноченька»

 

При некоторой условности выражения можно сказать, что моя первая песня была последней песней Захарова. После того как женская группа хора понесла по свету нежный речитатив песни «Нелегко в разлуке», Владимир Григорьевич взялся за новую работу. На этот раз его внимание привлекла «Ноченька» – стихотворение, родившееся как отзвук тех чувств и переживаний, которыми так богата молодежь.

 

  • Без луны, без ветра
  • Ночка у ворот
  • От меня ответа
  • Мой желанный ждет.
  • Сердце встрече радо,
  • В сердце входит грусть.
  • И ответить надо,
  • И сказать боюсь.

 

В такое положение, когда «...решиться надо сразу на всю жизнь...», сказать своему милому «да» или «нет», лирическая героиня попала не случайно. Она повторяла далеких от легкомыслия молодых натур, способных на большую и долгую любовь, для которых объяснение – не пустая формальность, а торжественный и не лишенный драматизма акт. Может быть, именно этой внутренней цельностью и чистотой и привлекла «Ноченька» Захарова. Но песни, за которую так горячо взялся, он не дописал – помешала смерть.

 

О том, что Захаров тяжело болен, окружающие, видимо, догадывались давно. Я заметил это на репетиции хора, куда композитор вскоре меня пригласил. Сидя рядом (по другую сторону от меня сидел Казьмин), он внешне рассеянно, но с большим внутренним вниманием слушал песни.      Иногда его рука делала едва уловимые, вероятно, хорошо понятные певцам движения. Перенимая их, Хватов что-то советовал солистам, поправлял оркестрантов. В тот день хор готовился к поездке в ГДР. Захаров был утомлен. От его подвижной, слегка сутуловатой фигуры веяло бодростью, но по лицу то и дело пробегала тень, как будто он убивал в себе боль.

 

Нужно ли говорить о том, как я радовался, зная, что Захаров пишет музыку «Ноченьки». Мне казалось, она вот-вот зазвучит, но судьба распорядилась по-иному. Впрочем, об этом лучше расскажет Мария Ильинична Подлатова – вдова композитора, бывшая с ним неотлучно до последней минуты. Возьмем книгу воспоминаний о Захарове, изданную в 1967 году издательством «Музыка», и остановимся на странице 159-й. Вот что пишет Мария Ильинична:

 

«Тяжелее всего вспоминать о том, как создавалась последняя песня Владимира Григорьевича «Ноченька» – незадолго до смерти.

 

Невероятно страдая от боли, Владимир Григорьевич слабым голосом говорит мне (и сейчас слышу его голос): «Дай карандаш, хочу записать неотступно звучащую мелодию». Даю карандаш, а он не может удержать его в руке. Я окаменела... И тут, напрягая все свои силы, дорожа каждым его словом, я записала ноты, которые он называл вслух...»

 

«Ноченька» – прощальная песня Владимира Григорьевича. Начало ее мелодии – как стон, как рыдания, как последний вздох. Бесконечно жаль, что она не закончена, но тем не менее это моя любимая песня, в ней есть такие строки:

 

  • Ах ты, ночка-ноченька,
  • Стой, не уходи,
  • Ты не знаешь, ноченька,
  • Что в моей груди...

 

В беседе со мной Мария Ильинична рассказывала о том настроении, какое владело Захаровым в те роковые дни. Обращаясь к жене, он говорил: «Знаешь, Маша, я напишу песню, все плакать будут».

 

После смерти Владимира Григорьевича и я, и Петр Михайлович Казьмин (к слову, он всего на год пережил своего друга и соратника), и Василий Васильевич Хватов, все мы не раз думали, почему Захаров, этот величайший жизнелюб, этот превосходный композитор, подаривший нашему народу много светлых, жизнеутверждающих песен, почему он решил написать песню, чтобы «все плакали». Я думаю, это случилось вот почему. Работая над песней, насколько позволяли покидавшие его силы, и повторяя слова: «Ах ты, ночка-ноченька, стой, не уходи...», Владимир Григорьевич обращался не к ноченьке, а к жизни, которая от него уходила – и ушла. Отсюда ярко выраженный драматизм незаконченной мелодии.

 

Теперь, когда я и сам не молод, когда все чаще приходится оглядываться на пройденный путь, с горечью думаю о том, что я мог бы сделать гораздо больше, не уйди так рано из жизни человек, благословивший меня на песню.

 

«Не зови меня спать, перепелка»

 

Если поэтическое вдохновение не придумано самими поэтами или жрецами литературоведения, то песню «Не зови меня спать, перепелка» вполне можно считать именно результатом поэтического озарения. Впрочем, песней эта вещь стала после того, как композитор Живцов написал музыку, о чем я уже говорил, а рождалась «Перепелка» как самостоятельное стихотворение без какого-либо расчета на то, что будут его петь.

 

Текст «Перепелки» вспыхнул во мне, как иногда в ночи вспыхивает зарница. И так же, как зарницей становится отблеск молний дальней грозы, стихотворением стал отблеск впечатления далекого детства. В пору малолетства мы жадно вбираем в себя все краски, запахи и звуки окружающего мира. Верещанье летнего сверчка, цвеньканье осенней синицы, радость весеннего жаворонка – все это, войдя однажды, остается в нас навсегда. Так во мне остался крик перепелки, переведенный матерью на человеческий язык как «спать пора».

 

В ту минуту, когда душе понадобилось изобразить в стихах чувства тревожного ожидания девушкой своего ненаглядного, это «спать пора» продиктовало следующие строчки:

 

  • Не зови меня спать,перепёлка, 
  • Мне сегодня, поверь, не до сна.

 

Далее выстроилось такое четверостишие:

 

  • Не мешай думу думать мне, птица,
  • Гнать печаль мою девичью прочь.
  • Ох как трудно, как трудно забыться
  • И заснуть в эту ясную ночь.

 

Готовность ожидания оказалась настолько великой и вера в свидание настолько неистребимой, что для лирической героини уже не существовало никаких других чувств.

 

  • Пусть мне ждать ненаглядного долго,
  • Просижу хоть до самой зари.
  • Пой мне песню свою, перепелка,
  • Только спать ты меня не зови.

 

Песня оказалась традиционной, композитор наполнил ее светлой грустью, характерной для русского романса, и когда «Перепелку» пела Надежда Андреевна Обухова, я временами сомневался, что стихи принадлежат мне: столь божественным было звучание.

 

Дальнейшая судьба песни оказалась более чем пугливой и, я бы даже сказал, забавной. Дело в том, что моё в общем-то незатейливое стихотворение в разные годы положили на музыку около двадцати авторов. Тут были и профессиональные композиторы и самодеятельные, мало кому известнейшие. Но каждый из них соединял текст со своей мелодией, и в этом была загадка.

 

Если Александр Живцов обнародовал свой романс в 1954 году, то Евгений Четвериков (композитор из города Петровска Саратовской области) написал свой вариант всего три года назад. Расстояние, как видите, почти на целую жизнь.

 

Почему текст «Перепелки» вызывает у композиторов такой повышенный интерес, лучше всего спросить у них самих.

 

  • Вечерами за речкою звонко
  • Перепелка поет допоздна.
  • Не зови меня спать, перепелка,
  • Мне сегодня, поверь, не до сна.

 

  • Не тревожь ты меня, молодую,
  • Мои чувства тебе не понять.
  • Целый вечер любимого жду я,
  • А его до сих пор не видать.

 

Далее выстроилось такое четверостишие: 

 

  • Не мешай думу думать мне, птица,
  • Гнать печаль свою девичью прочь.
  • Ох как трудно, как трудно забыться
  • И заснуть в эту ясную ночь!

 

  • Пусть мне ждать ненаглядного долго,
  • Просижу хоть до самой зари.
  • Пой мне песню свою, перепелка,
  • Только спать ты меня не зови.

 

 

«У омута»

 

Эта девичья лирическая песня, может быть, в большей степени, чем другие, подсказана самой жизнью. Она появилась на свет подобно моментальной фотографии, но в отличие от последней обрела живую душу. Фотография – это все-таки нечто застывшее, холодное и равнодушное. Песня «У омута» – непрекращающееся движение горячего и трепетного чувства.

 

Но расскажу по порядку. В то лето я отдыхал в селе Краснополье Кимовского района Тульской области. Где-то совсем близко лежало Куликово поле, жила древняя Епифань, растило хлеба село Монастырщина, не забывая о захоронении героев Куликовской битвы. Впрочем, тогда дыхание истории еще не опаляло моих стихов. Молодости страстно хотелось заглянуть в прекрасный и таинственный мир любви.

 

Краснополье, как и многие наши села, украшала и освежала неторопливая речушка, заросшая кувшинками и осокой. В одном месте за околицей речушка докопалась до омутной глубины и так себя нахолодила, что даже отчаянные сельские ребятишки не решались там купаться из-за боязни, что ногу или руку судорогой сведет. И вот однажды, возвращаясь с вечереющих полей, я увидел на берегу омута девушку. Я знал ее.        Это была Таня из Краснополья – певунья, заводила всяких игрищ и забав. Я уже было хотел подойти к ней, но в ее позе, повторяющей позу Аленушки с известной картины Васнецова, застыла такая отрешенность, столько в ее взгляде, устремленном на неподвижную воду, скопилось горечи, что я, прячась за кустами, едва ли не на цыпочках заспешил по тропинке. Мне показалось бестактным вмешиваться в девичье одиночество, но то, что я увидел Таню, отозвалось во мне первыми строчками:

 

  • Тихий омут спит и не шелохнется.
  • Я сижу над сонною водой.
  • Ох, как мне сейчас забыться хочется,
  • Одиноко, грустно мне одной.

 

Песня как бы сама собой, помимо воли автора, стала складываться не от моего имени, а от имени Тани или, как сказали бы литературоведы, от имени лирической героини.

 

  • У меня любовью сердце тронуто,
  • А в любви такая глубина,
  • Что она, пожалуй, глубже омута –
  • Не видать ни берега, ни дна.

 

Дальше вступил в действие пресловутый «треугольник», без которого не обходится почти ни один романс, да и в песнях любовных он присутствует часто.

 

  • Где-то там дорожками счастливыми,
  • За туманной синею рекой,
  • Под большими, под густыми ивами
  • Милый мой встречается с другой.

 

Будь неопытней, я, вероятно, воспротивился бы появлению злополучного треугольника или изобразил бы его не столь обнаженно, но я поддался самой стихии рождения песни и оставил все в самом первоначальном виде, строфа оказалась малооригинальной и несколько банальной. Зато заключительное четверостишие получилось, по-моему, более уместным и удачным.

 

Мои лирические героини, за малым исключением, неисправимые оптимистки. Каким бы ни было дело трудным, они верят в его благополучный исход. Верой в торжество любви заканчивается и эта песня:

 

  • Жду его ночами соловьиными,
  • Им одним дышу я и живу.
  • Тихий омут, не пугай глубинами,
  • Все равно до счастья доплыву.

 

Позже я узнал, что Таня, своим горьким одиночеством подсказавшая мне тему, доплыла до своего счастья. Я радовался и теперь радуюсь, что счастье приходит к людям не только в песнях.

 

 

«Не ругай меня, мама»

 

Как только схлынула суета провожания и теплоход «Лев Доватор», идущий вверх до Горького, отвалил от саратовской пристани, я включил радио. Каюту сразу же заполнили мягкие звуки баяна, и нежный женский голос запел:

 

  • Не ругай меня, мама,
  • Ведь когда-то сама
  • От веселого парня
  • Ты была без ума.
  • И, не ведая страха,
  • Сквозь разрывы и дым
  • По военной дороге
  • Ты прошла вместе с ним.

 

От неожиданности я растерялся: слова были мои, но песню слышал впервые и даже не подозревал, что она существует. А тот же голос, теперь уже поддерживаемый хором, продолжал:

 

  • Годы шли, и сама ты
  • Говорила не раз:
  • Настоящее счастье
  • Не забыло про нас.

 

И раньше бывали случаи, когда композиторы, как говорится, без предупреждения выбирали мои стихи и писали музыку. Но в конце концов они ставили меня в известность, и я знал, по крайней мере, когда, где и кем та или иная песня исполняется. Здесь же был настоящий сюрприз, и он оказался приятным. Мою растерянность скоро сменила радость: я почувствовал, что песня удалась.

 

Поскольку песня – труд коллективный, поскольку она создается по меньшей мере двумя авторами: поэтом и композитором, успех песни во многом зависит от того, как авторы поймут друг друга, как композитор прочтет не только текст, но и подтекст песни. Судьба песни «Не ругай меня, мама» оказалась счастливой. Художественный руководитель Пензенского русского народного хора Октябрь Гришин (это он написал музыку) не только понял замысел поэта, но и нашел для воплощения темы краски, которые более всего соответствовали содержанию текста.

 

Песня рождалась в шестидесятые годы. В ту пору, как, впрочем, и сегодня, как будет и завтра, молодежь оставляла родные гнезда, уезжала в дальние края, и прежде всего «туда, где сибирские камни омывает вода». «Не ругай меня, мама» – это, собственно, диалог двух поколений, сердечный разговор дочери с матерью о праве детей на судьбу не менее беспокойную, чем она была у родителей.

 

Мысли и чувства авторов оказались в этом случае достаточно созвучными, два дыхания слились в одно, и песня обрела крылья. Счастливое единство!,

 

 

«Ты цвети, Россия»

 

Нет сына, который не думал бы о матери. Нет поэта, который не пытался бы объясниться в любви родной земле.

 

Советские авторы создали немало прекрасных песен о Родине, тем труднее не повториться при решении этой высокой гражданской, патриотической темы. Проще всего тут впасть в казенщину. Благом было бы найти нечто свежее и достойное. Я понял, что нахожусь на правильном пути, когда появились первые строки будущей песни: «У моей России очи голубые, русая коса...» Лирический образ меня более всего устраивал. Его, конечно, следовало обогатить за счет изображения характерных примет сегодняшней жизни, и это в какой-то мере удалось:

 

  • У моей России
  • Руки золотые.
  • Руки золотые.
  • Славная судьба,
  • Где она прикажет,
  • Там дорога ляжет,
  • Где она захочет,
  • Там встают хлеба.

 

В следующей строфе попытался выразить глубинную суть современной России с ее социальным обновлением, с ее любовью к друзьям и ненавистью к тем, кто держит камень за пазухой:

 

  • У моей России
  • Думы молодые.
  • Думы молодые.
  • Чтоб для всех весна.
  • Если к ней с любовью –
  • Встретит хлебом-солью.
  • Если к ней с обманом –
  • Не простит она.

 

В завершение само собой напрашивалось сердечное пожелание, которое легко уложилось в заключительные строчки:

 

  • Ты живи, Россия,
  • Ты цвети, Россия,
  • Милая Россия,
  • Родина моя.

 

Произнеся слово «легко», я вовсе не хочу сказать, что вообще песня далась легко, что она появилась на свет без всяких усилий автора. Бывает, одни песни вырастают быстрее, другие медленнее, но ни одна по-настоящему серьезная песня не дается без мук, без поиска тех единственных и необходимых слов, которые, кажется, и припасены природой именно для этой песни. Непременные условия создания песни, сформулированные в свое время Михаилом Исаковским: четкий поэтический замысел, ясность и простота слов, богатство действия при немногословности изложения, – выполняются не сами по себе, а таким напряжением души автора, когда в действие приводится весь опыт жизни и черновые варианты сочинения один за другим летят в корзину.

 

Все это было и с песней «Цвети, Россия», пока не созрел окончательный вариант. Лирический талант Валентина Сергеевича Левашова поставил песню на крылья, сделал ее светлой, праздничной, жизнерадостной. Она прочно вошла в репертуар не только хора имени Пятницкого, давшего ей путевку в жизнь, ее охотно, с душевным подъемом поют многие хоровые коллективы.

 

Писатель Михаил Алексеев рассказывал, как, будучи в заграничной поездке, он и его спутники повторяли слова «У моей России очи голубые», и это согревало их сердца на чужбине.

 

«Цвети, Россия» – пожалуй, наиболее популярная из всех моих песен – лишний раз свидетельствует о том, что поэту и композитору по силам любая, самая высокая тема, если они относятся к ней не формально, если им сопутствует ясность, сердечность, простота.

 

 

«Что хотите говорите»

 

Кто не знает знаменитую, нестареющую «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина»! Песня о женской доле, песня от имени женщины, но ведь написала-то ее не женщина. Это удивительное создание более века назад подарил нашему народу поэт Иван Суриков. И у других поэтов мы можем встретить немало произведений, написанных от имени женщины. Не знаю, насколько точно это утверждение, но говорят, что подобное перевоплощение характерно особенно для русской поэзии.

 

Обилие написанных мною «девичьих» песен стало однажды поводом для всяких насмешек надо мной со стороны моих товарищей. Я решил им «отомстить» и написал специально припевки для мужчин под названием «С малых лет я парень храбрый». Они звучали в свое время в исполнении мужской группы Рязанского народного хора. В них, в частности, есть такие строчки:

 

  • С малых лет я парень храбрый,
  • Все как полагается,
  • Но как вспомню я про тещу,
  • Ноги подгибаются.

 

Нетрудно догадаться, что тут заключена попытка создания шуточных песен. Шуточные, знаю по себе, даются всего труднее. Ведь даже в народе шутка, как правило, живет в виде частушки, а частушки, как бусы, нанизал-разнизал, рассыпались – не соберешь. Важно написать песню сюжетную, чтобы это был рассказ о ком-то или о чем-то и к тому же вызывал улыбку. Только в этом случае народ песню примет.

 

Одна из первых моих попыток такого рода – «Что хотите говорите». Ее можно считать песней о пяти женихах. Героиня не без лукавинки доверительно рассказывает свою в общем-то немудреную историю о том, как не повезло ей с женихами. Первый предстал ревнивцем, второй – лентяем, третий – чиновником («согласовывал с начальством, целовать меня иль нет»...), четвертый – «трезвым не был никогда», пятый оказался хорошим человеком, но женился на другой. Вместе с героиней слушатели смеются над незадачливыми ухажерами, и даже драматическая ситуация с пятым женихом никого не огорчает, ибо каждый верит, что такая разборчивая, в хорошем житейском и нравственном смысле, невеста найдет себе друга по душе.

 

Такова эта песня, написанная с Серафимом Туликовым. Мне она дорога еще и тем, что является одной из первых в репертуаре Зыкиной. После того как Людмила Георгиевна ушла из хора имени Пятницкого и стала готовить самостоятельную программу, она включила туда и «Что хотите говорите». Вероятно, песня имела бы больший успех, будь в ее незатейливой мелодии побольше напевности и лукавства.

 

Зато по-настоящему широкую известность в исполнении Зыкиной получила другая шуточная песня, которую я написал с Александром Аверкиным, – «Травушка-муравушка». Эта песня, призналась однажды сама певица, «пользуется особым успехом у наших воинов, для которых она звучит как напоминание о доме, о родных и любимых». Тогда же Людмила Георгиевна запела и веселую, жизнерадостную «Дорожкой зимнею». В ту пору (это было начало семидесятых годов) многие поэты и композиторы пытались создавать новые, так называемые обрядовые песни. Не избежали этой участи и мы с Аверкиным. Теперь, на расстоянии, видно, что в работе над обрядовыми песнями было много формального. Тогда же казалось, мы делаем доброе дело, и старались изо всех сил. Песня «Дорожкой зимнею», посвященная празднику русской зимы, удалась, скорее всего, потому, что в ней мы никому ничего не навязывали, никого ни в чем не поучали.

 

Но случались и явления обратного порядка. Как-то композитор Александр Живцов уговорил меня участвовать в создании нового свадебного обряда. Мы написали ряд песен, в том числе для невесты и жениха, для подруг невесты и для ее матери, и даже для деда-ветерана. По нашему млению, молодые в жизни должны были действовать как повелевал созданный нами сценарий и распевать сочиненные нами и предусмотренные этим же сценарием песни. Когда же мы вынесли свое «творение» на общественный просмотр, один из участников обсуждения, кажется слесарь по профессии, не без сожаления заметил: «Ну что вы тут нагородили? Вы пишите просто хорошие свадебные песни, а уж как мы будем играть свадьбу, это не ваше дело».

 

При всей горечи нашего поражения трудно было не согласиться с этой трезвой репликой из зала.

 

Возвращаясь к песне «Дорожкой зимнею», хочу заметить, что она оказалась «просто хорошей», потому Людмила Зыкина и включила ее в свой репертуар.

 

И еще несколько слов о песне «Что хотите говорите». Пусть не покажется странным, но она, как и многие песни моего учителя Михаила Исаковского, выросла из фольклора. В одной народной частушке меня поразила строчка «что хотите говорите». Я увидел в ней ключ к забавному сюжету и впоследствии сумел открыть этим ключом шуточную историю, о которой читателю уже известно.

 

На живительных соках фольклора поднялись и другие шуточные песни: «Полюбила на беду агронома», «Что за ухажер!», «Ты сама была такая». Не без влияния знаменитых руслановских «Валенок» возникла «Метелица»:

 

  • Опять по улице
  • Метет метелица.
  • Мне выйти из дому
  • Никак не терпится.

 

  • Ах, мама, маменька,
  • Уже полпятого.
  • Куда ты валенки
  • Мои запрятала?

 

Мне хотелось наметить в песне характер молодой, озорной, отчаянной современницы, способной на большую любовь без оглядки. Хотя героиня вроде бы в шутку объясняется с матерью, за ее усмешкой угадывается вовсе не шуточное чувство:

 

  • Метет метелица.
  • Бела вся улица.
  • Не бойся, дочь твоя
  • Там не заблудится.

 

  • Она ведь вся в тебя,
  • Твоя бессонница,
  • Ни перед чем она
  • Не остановится!

 

Крепкому душевному здоровью современной девушки, не знающей интеллектуальной рахитичности тепличного воспитания, обязаны своим рождением «Варежки». По складу и ладу они тоже от фольклора, но, может быть, именно в этом самобытность песни?

 

  • Что за варежки такие?
  • Нечиненые, худые.
  • Руки зябнут, он глядит.
  • — Дай погрею, – говорит.

 

  • Сердце так и заходило.
  • Что со мною, батюшки!
  • Я не знаю, так ли было,
  • Если бы не варежки!

 

Без улыбки, без усмешки, без шутки не может быть ни поэзии, ни прозы, а значит, и самой жизни. Грусть и веселье ходят рядом. Пусть только веселье, по возможности, будет разумным, а грусть светлой.

 

 

«На тропинке»

 

У песни «На тропинке» счастливая, но странная судьба. И не только потому, что музыку написал не композитор, а баянист-любитель, шофер из Балашова Евгений Анисимов. Странность в том, что песня до последнего времени как бы не имела официального признания, то есть не исполнялась никем из профессионалов, но народ принял ее давно и безоговорочно. И на Волге, и на Хопре, и, как мне говорили, в Сибири по праздничным дням песня появляется во многих застольях наравне с такими народными песнями, как «По диким степям Забайкалья» или «В лес девчонки за грибами гурьбой собрались».

 

Несколько лет назад, в конце октября, я с трудом втиснулся в автобус, идущий с кладбища в центр города. Была Родительская суббота, и пассажирами оказались в основном пожилые женщины и старушки, навещавшие в этот день общего поминовения родные могилки. Я влез в автобус, когда его уже распирала песня. Запевала опрятная старушка с блестевшими глазками, и чуть не весь автобус ей помогал:

 

  • Если се... сердце мое успокоится,
  • У подружки твоей заболит.

 

Женщины пели самозабвенно, даже с каким-то неистовством, им абсолютно не было дела до какого-то автора, который находился рядом с ними и, стиснутый со всех сторон, еле держался за поручень. Это была их песня, песня, как бы сочиненная ими самими.

 

Чем она их привлекла? Несомненно, оригинальной задушевной мелодией и содержанием. Бытует утверждение: песня в народе поется с тем значением, что весь смысл ее заключается в словах. Именно в словах отводили автобусные певцы свою душу.

 

  • Только ща... только щастъя чужого не надо мне,
  • Хватит мне на мой век своего.

 

Да, именно так, не надо счастья чужого, ворованного, не надо счастья взаймы, – хоть маленькое, скромное, но свое. Не эта ли нравственная независимость лирической героини покорила певиц, сблизила их сердца? Отрицательного ответа тут, вероятно, быть не может.

 

В первые годы появления песен «Не зови меня спать, перепелка» и «У омута» даже Всесоюзное радио представляло их как русские народные песни. Мне, конечно, было несколько досадно, что мое имя при этом не упоминалось, но, с другой стороны, более высокой оценки придумать невозможно.

 

Я верил, что песня «На тропинке», ушедшая в пласты фольклора, со временем вырвется оттуда и зазвучит по радио или телевидению с именем автора.

 

Так оно и случилось. Совсем недавно её запела Надежда Бабкина со своим ансамблем, за что я и посылаю ей поклон с благодарностью.

 

  • На тропинке, луной запорошенной,
  • Были встречи у нас горячи.
  • Не ходи ты за мною, хороший мой,
  • И в окошко мое не стучи.

 

  • Ведь не я позабыла, оставила –
  • Сам решился на выбор такой.
  • И не я тебя, милый, заставила
  • Целоваться на свадьбе с другой.

 

  • Я пошла бы с тобой за околицу –
  • Гордость выйти к тебе не велит.
  • Если сердце мое успокоится,
  • У подруги твоей заболит.

 

  • От тебя не закроюсь я ставнями,
  • Посиди у окна моего.
  • Только счастья чужого не надо мне.
  • Хватит мне на мой век своего.

 

 

«Двадцатая весна»

 

Если верно, что мы продолжаемся в детях, «Двадцатую весну» в значительной мере можно считать именно таким продолжением.

 

Как-то, глядя на сына и его сверстников, находящихся на пороге двадцатилетия, я попытался представить, с какими сокровенными желаниями, с какой мечтой, с какими идеалами входят они в большую самостоятельную жизнь. Сделать это было не так уж трудно, и мои раздумья начали укладываться в новую песню. Она стала звучать сразу как бы от имени двоих: от имени сына и от моего имени, когда я мысленно поставил себя на его место.

 

Между нашими желаниями не возникло никакого разлада. В самом деле, разве не подписался бы сын под такими словами?

 

  • Найти бы мне дорогу,
  • Чтоб верная была
  • Да чтоб вела по жизни
  • На добрые дела.

 

Под этими словами подписался бы и я, потому что именно с таким желанием – делать людям добро – сам входил в жизнь в начале пятидесятых, опаленных войной годов. И мне и ему оказалось близким и второе сокровенное желание, закрепленное в песне:

 

  • Еще бы научиться,
  • Когда гремит гроза,
  • Смотреть легко и просто
  • Опасности в глаза.

 

Кто из юношей не мечтал стать отважным и смелым? Кто не хотел бы не бояться трудностей? Кто не желал бы научиться преодолевать опасности? Стремление к нравственным высотам свойственно любому поколению, в том числе и моему, и поколению сына.

 

И хотя мне не удалось создать четкого сюжета (бессюжетная песня, по моему твердому убеждению, обречена), все же «Двадцатая весна», облагороженная музыкой Валентина Левашова, оказалась во многом привлекательной. У нее нашлись достойные исполнители, и прежде всего мой любимый хор имени Пятницкого.

 

В хоре, правда, песня обрела женский вариант. Если у меня было: «Чтоб встретилась подруга...», в хоре девчата поют: «Чтоб встретился мне парень». Если в первоначальном виде звучало: «Такой веселый парень нигде не подведет», сейчас – «Веселая такая нигде не подведет». Я не возражаю против подобных разночтений, они не нарушают сути, а по-юношески праздничное стремление к активной жизни остается.

 

Обо всех песнях, написанных мною, говорить не нужно да и невозможно, – их более ста.

 

Я выбрал песни наиболее характерные, на мой взгляд, дающие представление о том, по какому поводу и как они появляются. Повод, собственно, всегда один – сердечное желание запечатлеть то или иное проявление жизни. Вопрос «как?» более сложен. При ответе на него принято упоминать три необходимых условия: первое – хорошие стихи, второе – хорошая музыка, третье – хороший исполнитель. Разговор об исполнителях – разговор особый, я затрагивать его не собираюсь. Что касается двух первых условий, то они непременны при создании песни, иначе удачи не будет. Споры о том, что в песне важнее, стихи или музыка, я считаю пустым занятием. И то и другое должно быть одинаково совершенно, причем стихи и музыка, как верные и надежные друзья, должны шагать в ногу. Только в этом случае песня пойдет далеко и не собьется с пути.

 

Иду на свадьбу я с любимым,

И мне подруги шлют привет.

Лишь ты одна проходишь мимо.

Лишь от тебя привета нет.

 

Я вижу, вижу, ты не рада.

Не хочешь счастья своего.

Но я, пойми, не виновата.

Что мы влюбились в одного.

 

Не виновата я нисколько,

Что этот день счастливый мой

Стал для тебя печалью горькой,

Твоею девичьей бедой.

 

Уйми сердечную тревогу,

Меня напрасно не суди.

Кто знал, что мне твою дорогу

Придется в жизни перейти.

 

ТЫ НИ О ЧЕМ МЕНЯ НЕ СПРАШИВАЙ

 

Ты ни о чем меня не спрашивай

И ни о чем не говори...

Пойдем пройдем вдоль сада нашего,

Где все уснуло до зари

 

Нам хорошо вдвоем под вишнями

Молчать и час и два подряд.

Слова порой бывают лишними,

Когда сердца заговорят.

 

В ночи певучий голос слышится,

Зовет и манит далеко...

Легко, легко с тобою дышится.

И в счастье верится легко.

 

Все ближе нам до счастья нашего,

Смотри в глаза мои, смотри,

И ни о чем меня не спрашивай,

И ни о чем не говори.

 

 

Об одном вальсе и об одном романсе

  • Если душа просит высказаться –
  • это хорошая душа.
  • Василий Шукшин

 

 

 

 

По песням можно изучать историю народа, историю страны. Будь песня разбойничья, гулевая, бурлацкая, игровая, солдатская или историческая в буквальном смысле слова, каждая несет на себе отпечаток времени, каждая имеет след того или иного события. Бытуют параллельно песни и как бы вневременные, по преимуществу лирические, раскрывающие вечные темы – темы любви, ненависти, верности, предательства, взаимного счастья и горького одиночества. Но даже и в сугубо лирических песнях, пусть туманно, пусть полунамеком, порой проглядывается время.

 

  • Помню, я еще молодушкой была,
  • Наша армия в поход куда-то шла.
  • Вечерело. Я стояла у ворот,
  • А по улице все конница идет.

 

Куда шла конница, мы-то знаем: на войну с Наполеоном. О тех же событиях есть песня и с другим, более точным адресом:

 

  • Скажи-ка, дядя: ведь не даром,
  • Москва, спаленная пожаром,
  • Французу отдана?

 

Знаменитое лермонтовское «Бородино». И само стихотворение, если его просто читать, и отрывок, положенный на музыку, если его петь, повествуют о событии с такой достоверностью, какой могут позавидовать ученые-историки, исследующие ту эпоху.

 

Нет нужды напоминать, как гениально использовали фольклорные мотивы Пушкин и Лермонтов. Пушкинские сказки, лермонтовская «Песня про царя Ивана Васильевича...» – шедевры.

 

Достойным памятником народной поэзии стало «Собрание народных песен» Петра Киреевского. С одобрения Пушкина, при участии и содействии поэта Николая Языкова и его братьев Киреевский записал в Симбирской и Оренбургской губерниях (по соседству с нашей губернией) тысячи и тысячи песен.

 

«Тот, кто соберет сколько можно больше народных наших песен... тот совершит подвиг великий... положит в казну русской литературы сокровище неоценимое и представит просвещенному миру чистое, верное, золотое зеркало всего русского». Так писал Николай Языков в начале своей работы по созданию уникальной коллекции песенных жемчужин.

 

В «Собрании...» Петра Киреевского циклы песен об Иване Грозном, Петре Первом, Степане Разине, Емельяне Пугачеве, о событиях отшумевших и еще бушующих. Со времен Пушкина народные песни воспринимались как художественная летопись народной жизни, вбиравшая в себя не только дела государевы и крестьянские бунты, но и обычаи и нравы, скорби и праздники, молодецкие потехи и любовные трагедии.

 

В первом томе Киреевского мне на глаза попалась песня, выражаясь современным языком, криминального характера:

 

  • Как во городе Саратове
  • Да случилось диво дивное,
  • Там жена мужа зарезала,
  • В сырой погреб тело бросила,
  • Заслонила дубовой доской
  • И желтым песком засыпала,
  • Над могилой мужа топнула,
  • Правой рученькой прищелкнула
  • И пошла в свою светелочку.
  • «Вот теперь-то я, — промолвила, —
  • Куда пойду, не спрошусь тебя.
  • Гуляй, баба, до полуночи!»

 

Можно бы и пройти мимо столь постыдной трагедии в нашем городе, но разве не любопытно, что трагедии на семейной, бытовой, любовной почве, происходящие в наши дни, имели место вон еще когда, сто пятьдесят – двести лет назад. И не только имели место, но и запечатлевались песенным словом в народном сознании. Поистине необоримо старое, как мир, зло.

 

Родина, Любовь, Свобода – вот та тройка, на которой въехали в народную память многие песни как фольклорного, так и литературного происхождения. Родина («Вижу чудное приволье»), любовь («Выйду ль я на реченьку»), свобода («Сижу за решеткой в темнице сырой») – это лишь обозначение широчайших пластов песенного богатства.

 

Особый пласт – песни о Волге. Его появление связано и с тем, что многие поэты – Г.Р. Державин, И.И. Дмитриев, Н.М. Карамзин, Н.М. Языков, Н.Г. Цыганов, Н.А. Некрасов, А.Е. Разоренов, Л.Н. Трефолев, И.3. Суриков, Д.Н. Садовников, Н.А. Панов –  уроженцы Волги, и с тем, что Волга с давних пор остается символом и душой России.

 

Внесли свой вклад в песенную сокровищницу и саратовцы. Поэт Николай Григорьевич Цыганов (1800–1833) подарил миру романс «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан...». Не менее, а может быть, более трогательный романс «Калитка» («Только вечер затеплится синий...») оставил нам Алексей Николаевич Будищев (1867–1916). Лидия Андреева Русланова, как всем известно, передала в народ свои знаменитые «Валенки», а Ольга Николаевна Ковалева – «Волжские страдания» («Разлилась Волга широко, милый мой теперь далеко...»). Нельзя без благодарности говорить о композиторе Константине Яковлевиче Листове. И дело не в том, что он когда-то в молодости учился в Саратовской консерватории, а в том, что его «Землянка» («Бьется в тесной печурке огонь...»), по-моему, никогда не устареет.

 

Кто поет народные песни, передавая их красоту от предков к потомкам, или создает таковые, тот бессмертен.

 

Но песня, заметим еще раз, не учебное пособие. Песня – лирическая летопись судеб человеческих. И влияет песня больше не на рассудок, а на душу. «Есть на Волге утес» воскрешает вольницу Степана Разина, «На сопках Маньчжурии» напоминает о жертвах русско-японской войны 1904–1905 годов. «Темная ночь» навевает воспоминание о годах Великой Отечественной войны. Однако в песнях нас волнуют не столько факты, сколько эмоции, не столько сами события, сколько переживания, связанные с ними.

 

В августе 1914 года Александр Блок писал:

 

  • Петербургское небо мутилось дождем,
  • На войну уходил эшелон.
  • Без конца – взвод за взводом и штык за штыком
  • Наполнял за вагоном вагон...
  • ... И, садясь, запевали Варяга одни,
  • А другие – не в лад – Ермака,
  • И кричали ура, и шутили они,
  • И тихонько крестилась рука...

 

«Наверх вы, товарищи, все по местам, последний парад наступает...», и тут же рядом: «Ревела буря, дождь шумел, во мраке молнии блистали...» – вот с чем ехали на Первую мировую русские солдаты. Когда же началась Великая Отечественная, в городах и селах зазвучало: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой...» С войны солдаты возвращались с другими песнями: «Давно мы дома не были», «Ехал я из Берлина». В новых напевах билась радость Победы, звучал вздох облегчения: наконец-то можно заняться тем, для чего, собственно, человек и появляется на белом свете, – мирным созидательным трудом...

 

Да, у каждого времени свои песни. Прежде мне как-то и в голову не приходило, что я когда-либо напишу что-нибудь подобное вальсу «Подайте Христа ради». Но ведь появилось же! Вальс возник именно тогда, когда и должен был возникнуть, – в эпоху социального разлома.

Осенью 1991 года, будучи в Москве, я возвращался в конце дня к себе в номер, в гостиницу «Россия». В длинном подземном переходе, где встречные людские потоки стремятся, не замечая один другого, меня и поджидала тема вальса. Она возникла передо мной в образе старика с протезом вместо левой ноги и с баяном в руках, сидевшего у стены на раскладном стульчике. Одет был старик в полинялую, но чистенькую гимнастерку, и на «груди его светилась», нет, не «медаль за город Будапешт», а медаль «За отвагу». Баян в его руках был так же стар, как и он сам. И только вальс, хотя и старинный, казалось, не имел возраста. Печальные звуки «Осеннего сна» становились под землей еще печальней.

 

Прикрыв глаза, старик играл страстно и самозабвенно, словно там, наверху, не хватило ему места под солнцем и он теперь был рад, что его слушают хотя бы под землей. Задевало за живое не то, что ветеран ждал милостыни от прохожих, а как раз то, что он не просил, он зарабатывал себе на пропитание. Он играл. Он трудился и тем выражал свою принадлежность к поколению, которое не привыкло жить задарма. Всем видом своим он как бы говорил: «Нет, мы не иждивенцы».

 

Под звуки томительного вальса в одно мгновение я представил себе судьбу ветерана, и меня понесло:

 

  • В самом центре земли.
  • Как когда-то Москву называли.
  • В самом центре Москвы,
  • Это значит — почти у Кремля,
  • Одноногий старик,
  • Не скрывая солдатской печали,
  • Все терзает баян,
  • О подачке прохожих моля.

 

Боясь потерять возникающие одна за другой, обжигающие строки, я ускоренным шагом достиг гостиницы, поднялся в скоростном лифте на седьмой этаж, и в номере бросился судорожно записывать текст:

 

  • Вальс, вальс, вальс.
  • Подайте Христа ради.
  • Вальс, вальс, вальс.
  • За подвиг в Сталинграде.
  • Вальс, вальс, вальс.
  • Настал суровый час.
  • Спасите ветерана,
  • Ведь я Россию спас.

 

Позже, немного поостыв, я обнаружил запев с длинной строкой и припев с короткой строчкой и этим повторяющимся «вальс, вальс, вальс». В первые минуты о форме стихотворения я и не думал. Она, как и содержание, возникла стихийно, как бы помимо воли (что случалось не раз), возникла под воздействием увиденного и услышанного в подземном переходе.

 

Но мой вальс вырастал не только из «Осеннего сна», он вырастал из всего, что происходило в стране. Вальс вырастал из повального обнищания и непредсказуемых перемен. Из рухнувших надежд и горьких разочарований. Из тяжелых мучительных предчувствий и неосознанного страха. Кремлевские звезды перед окнами гостиницы еще излучали рубиновый свет, но это был свет вчерашнего дня.

 

  • Вальс, вальс, вальс.
  • Подайте ради Бога.
  • Вальс, вальс, вальс.
  • Прошу хотя б немного.
  • Вальс, вальс, вальс.
  • Возьмите ордена,
  • Налейте ветерану
  • Хотя б стакан вина.

 

Тот конкретный баянист (Петр Иванович? Илья Сергеевич? Павел Васильевич?), возможно, и не решился бы менять награды на стакан вина, но и в Саратове, и в Москве уже были отчаявшиеся люди, готовые идти на это унижение, и я ничего не преувеличивал.

 

  • Вы простите меня
  • За мою за проклятую слабость.
  • Вы простите меня.
  • Что дошел до последнего я.

 

  • Никого, ничего
  • На земле у меня не осталось,
  • Только вы, только вы,
  • Только вы да Россия моя.

 

Вальс поднимался со дна взбаламученной жизни, то пробуждая в душе чувство непонятной вины за происходящее, то возносясь до клятвенных молений:

 

  • Вальс, вальс, вальс.
  • Прости ты нас, Россия.
  • Вальс, вальс, вальс.
  • Ведь мы еще живые.
  • Вальс, вальс, вальс.
  • Настал суровый час.
  • Ведь мы спасли Россию.
  • Спаси, Россия, нас.

 

Своей суровой правдой вальс произвел сильное впечатление. Когда в Саратове я прочел его на одной из творческих встреч, ко мне подошел Леонид Шайхуддинов и сказал:

 

– Эти стихи про моего отца. Можно я подберу к ним музыку?

 

Я согласился, и вальс вскоре зазвучал. В дни празднования 50-летия Победы первым его запел ансамбль русской песни Дворца культуры «Химик», где как раз аккомпанировал на баяне Леонид. В Доме офицеров после концерта меня окружили седые ветераны с тяжелыми орденскими колодками на пиджаках и молча и долго пожимали руку. У победителей на глазах блестели слезы...

 

 

Романс, о котором я хочу рассказать, появился так же неожиданно, как вальс, но, разумеется, по другому поводу и при других обстоятельствах. Его исключительность в том, что он написан на готовую музыку. В моей многолетней поэтической практике это едва ли не единственный случай.

 

Среди великолепных музыкальных созданий Георгия Свиридова моей душе, как ничто другое, созвучны иллюстрации к пушкинской «Метели». Впрочем, слово «иллюстрация» вряд ли здесь уместно, поскольку оно ни в коей мере не выражает глубинной сути дивной музыки великого композитора. Два гения, поэт и композитор, встретившись во Времени, настолько поняли друг друга, настолько согласно (один в слове, другой в звуке) выразили верность и торжество любви, что, кажется, не осталось на белом свете никого, кто бы не нашел волшебную музыку созвучной собственным чувствам.

 

После встречи с фильмом романс из «Метели» преследовал меня постоянно. Я не мог да и не пытался от него избавиться. Каждый раз он возбуждал во мне странное и какое-то болезненное желание, сравнимое разве лишь с неосуществимым желанием выразить невыразимое.

И как-то ночью, в полусне, словно из небытия, стали набегать на душу слова:

 

  • Весь белый свет затмила вьюга,
  • Мы все равно с тобой нашли друг друга.
  • Самой судьбе угодно было,
  • Чтоб я любил тебя и ты любила.

 

Сложность слияния текста с мелодией состояла в том, что мелодия требовала куплета не из четырех, а из шести строчек. Пришлось их искать уже не во сне, а наяву. После проб и ошибок к четырем первым строчкам в конце концов прибавились еще две:

 

  • Самой судьбе угодно было,
  • Чтоб я любил тебя, любил всегда.
  • А далее все пошло, как по накатанному.
  • Все на двоих: мечты и грезы.
  • Все на двоих: и смех и слезы.
  • Все на двоих, пока живется,
  • Пока душа поет и сердце бьется.
  • Все на двоих, пока живется,
  • Пока душа поет, пока поет.

 

Нет человека, который не стремился бы к большой любви или, по крайней мере, не мечтал бы о ней. Лгут либо притворяются люди, похваляющиеся своим блудом. Даже глубоко падшая женщина и та мечтает о семейном очаге, где можно было бы отогреть заледенелую душу.

 

А если уж двоим повезло, если среди миллионов им подобных они нашли именно друг друга, то идти им рука об руку, как говорят, до последней березки. Таким Бог поможет встретиться и в мире ином.

 

  • Но если вдруг сойдутся тучи
  • И если смерть придет и смерть разлучит,
  • Последний путь закроет вьюга,
  • Мы все равно с тобой найдем друг друга.
  • Последний путь закроет вьюга,
  • Мы будем вновь с тобой,
  • Вдвоем с тобой.

 

Я показал романс Римме Сергадеевой. Читателю, кажется, уже известно о нашем многолетнем творческом содружестве. В репертуаре талантливой саратовской певицы наряду с русскими народными песнями немало песен и на мои стихи. Кто слышал «Травушку-муравушку», «Варежки», «Опять по улице метет метелица», «Зачем мы ссорились», «Как взять себя в руки», тот имеет представление о том, как волнующе, в лучших традициях русского певческого искусства, раскрывает Сергадеева суть и глубину той или иной песни.

     Римма взяла новый романс, хотя я и не был уверен, что он окажется созвучным ее душе. Ведь душа каждого из нас имеет свои струны, не всегда совпадающие с другими. То, что может вызвать восторг у одного, порой оставляет равнодушным другого. Это относится и к исполнителям и к слушателям. Счастлив тот, кто обладает даром отличать хорошее от плохого, подлинное от подделки.

     Мои опасения, впрочем, оказались напрасными. Романс в исполнении Риммы публика приняла более чем восторженно.

БЕРЕЗОНЬКА-БЕРЕЗА

  • Березонька-береза,
  • О чем шумишь листвой,
  • Зачем росу, как слезы,
  • Роняешь надо мной?

 

  • Была любовь и дружба –
  • Одна осталась я,
  • Печалиться не нужно,
  • Березонька моя.

 

  • Пускай его другая
  • Встречает под окном.
  • Вдвоем с тобой, я знаю,
  • Беду переживем.

 

  • Пускай он делит с нею
  • Покой и непокой.
  • Я справиться сумею
  • С непрошеной тоской.

 

  • Зачем росу, как слезы,
  • Роняешь ты в тиши?
  • Шуми, шуми, береза,
  • А слезы осуши.

 

Песенные пути моей жизни настолько судьбоносны, что я сколько бы ни говорил, не мог не сказать о них и в своей последней поэме, «Поэме раздумий»:

 

Судьбой я к песне был причислен,

И не без Божьего огня

Двадцатый век в буквальном смысле

Стал веком песни для меня.

Он был отмечен важной датой:

В последний вечер декабря

Под Новый год пятьдесят пятый

Из песен первая моя

В столице звонко прозвучала

И пролетела над страной.

И это было лишь начало

Удач, дарованных судьбой.

 

До той поры (скажу, чтоб знали)

Я и не мог предположить,

Чтобы мои стихи вдруг стали

Омузыкаленными жить.

 

Я сомневался (было дело),

Мои слова иль не мои,

Когда Обухова запела

Романс нежнейший о любви.

 

И уж куда как дивно было,

Когда со страстью молодой

Раскрыла Зыкина Людмила

Моих созвучий смысл простой.

 

Мир музыкантов стал мне близким,

И полюбились мне с тех пор

И Волжский хор, и хор Сибирский,

И дивный Пятницкого хор.

 

Мужало песенное слово,

И загуляли песни те

Под жарким небом Кишинева

И в перемерзшей Воркуте.

 

И за Уралом их встречали,

И привечали за Днепром.

Они в Саратове звучали,

Как в доме собственном своем.

 

Не отсырел с годами порох,

И не пропал напрасно труд.

Иным тем песням лет по сорок,

И ничего себе, живут.

 

Живут естественно и просто

Там, где душа с душой на «ты», –

Без лицемерного притворства

И без эстрадной суеты.

 

Поёт их город. А в деревне,

С каким-нибудь баяном в лад,

Они звучат еще душевней,

Еще сердечнее звучат.

 

Как хороши они к застолью,

Где всё по правде, всё всерьез,

Где переполнен мир любовью

И сердцу радостно до слез!

 

И гонорара тут не надо,

И предъявлять ни к месту счет.

И это высшая награда,

Когда народ тебя поет.

Свяжитесь с нами

Приглашаем всех желающих разместить на сайте свои творческие новинки. При этом оставляем за собой право отбора предлагаемых материалов.

i
© 2015 Культурный Фонд Николая Палькина.
При использовании материалов сайта ссылка на источник обязательна.